КОМПЛЕКТ: Высота: 191,5 см Большой деревянный мольберт с богато резной короной в стиле рококо Этот впечатляющий, почти двухметровый напольный мольберт (англ. carved easel) выполнен в ярко выраженном стиле неорококо — стиле, возродившемся в Европе во второй половине XIX века как… 450,00 €
You’re now subscribed to price tracking for this product. We’ll notify you if the price drops. 
Большая деревянная мольберт с богато резной короной в стиле рококо (4294)
Высота 191.5 cm Цвет ОрехНатуральныйДубовый
Описание
КОМПЛЕКТ:
Высота: 191,5 см
Большой деревянный мольберт с богато резной короной в стиле рококо
Этот впечатляющий, почти двухметровый напольный мольберт (англ. carved easel) выполнен в ярко выраженном стиле неорококо — стиле, возродившемся в Европе во второй половине XIX века как дань уважения изяществу эпохи Людовика XV. Корона и нижняя дугообразная соединительная лента представляют собой богатое произведение резьбы по дереву: ажурные завитки, раковины rocaille, волнистую листву аканта и асимметричные формы, характерные для этого стиля.
Материал — массив, плотная лиственная древесина (скорее всего, дуб или орех) с теплым, естественным оттенком и выраженной текстурой. Конструкция на трех ножках с регулируемой средней опорой и боковыми штифтами позволяет надежно выставлять картины, зеркала, обрамленные панно или декоративные панели различных размеров.
Период изготовления. По стилю и исполнению — мольберт, выполненный в духе неорококо/историзма; датировка подлежит уточнению при личном осмотре. Порядковый номер в данных (4294) не является маркером даты.
Применение. Репрезентативная напольная подставка для картины или зеркала в гостиной, галерее, салоне, магазине или фойе. Отлично подходит также в качестве художественного места для вывески на мероприятиях.
Состояние. Устойчивый, цельный; резьба четкая и хорошо сохранилась. Естественная патина времени и отдельные следы использования соответствуют возрасту.
Снимок эпохи Belle Époque (Прекрасной эпохи): Эдвард Мунк (Edvard Munch) втянул последнюю полоску света через верхнее окно мастерской и отступил на шаг. Утренняя прохлада еще витала в помещении, когда он поставил новый холст на свою высокую, ажурно вырезанную треногу — дерево под пальцами было теплым, завитки и раковины словно дышали в тени. Запах терпентина и влажного дуба смешивался; где-то на улице звучали колеса телеги. Он долго смотрел, как свет скатывается по резным узорам, и понял, что эта форма — неторопливая, надежная — будет держать картину так, чтобы она смотрела на мир, а не мир на нее.
